Уважаемый суд!
Вину в совершении инкриминируемого мне деяния не признавала и не признаю. Все доводы, касающиеся несовершения мною данного преступления, были изложены в полном объёме моим адвокатом и были подтверждены кассационным судом, который своим решением отменил предыдущий приговор и направил дело на новое рассмотрение.
В ходе нового рассмотрения стороной обвинения новых доказательств моей вины представлено не было. Кроме того, моим адвокатом были собраны и предъявлены суду доказательства, свидетельствующие о нарушениях при проведении следственных действий и допущенных процессуальных нарушениях как на стадии предварительного следствия, так и при рассмотрении дела в суде первой инстанции, а собранные с нарушением закона доказательства признаются недопустимыми.
Стороной обвинения в ходе повторного рассмотрения дела не были представлены новые доказательства, более того, не были опровергнуты доводы и доказательства моей невиновности. Были повторены те же самые доводы, якобы доказывающие мою виновность, которые один за другим были уже опровергнуты сначала кассационным судом, потом Мосгорсудом.
Вместе с тем, новые доказательства моей невиновности, фальсификации дела с целью устранить меня как мешающую творить беззакония по отношению к жителям моего района, о чём я заявляла всегда, были представлены во время судебных заседаний и оценены ранее моим адвокатом.
В том числе, доказательства неправдивых утверждений свидетелей обвинения, тенденциозных, это мягко говоря, утверждений самого обвинения, где, мало того что не были проверены факты, конкретные доказательства моей невиновности были намеренно скрыты под фразой: «Для следствия интереса не представляет».
Всё это нагромождение лжи, которое судам приходится рассматривать уже шестой год, и посредством которого обвиняющие меня пытаются ввести в заблуждение суды, считаю использованием судебной системы для сведения личных счетов. Что недопустимо.
А что касается факта фальсификации так называемых «вещественных доказательств» — двух купюр, подброшенных мне во время обыска, за два часа до этого явно находившихся в помещении, где шёл обыск у Григоряна, откуда до моего дома медленным шагом пятнадцать минут пешком, а на машине 3 минуты — можно проверить через Гугл-карты, — то этот факт не только не выдерживает никакой критики, но, во-первых, свидетельствует о моей невиновности и о совершении преступления, но явно не мной. Но это уже предмет, полагаю, разбирательства органов внутренней безопасности тех структур, которые занимались такими «вещдоками».
Я всегда была человеком, соблюдающим и уважающим закон государства, и, занимая должность депутата, преследовала цель защиты интересов государства, предотвращения нарушения закона застройщиком, а о том, что он сплошь и рядом нарушал закон, говорят представленные мною документы из госорганов.
Мою обязанность защищать моих избирателей я всегда выполняла с соблюдением норм законодательства. В том числе и при конфликте застройщика с жителями.
Степанов застройщику вернул из десяти миллионов пять, потому что, по словам Степанова, «они не понадобились», что чётко расставляет все акценты.
Во-вторых. По документам дела видно, что ещё 16 июня, до обыска в офисе Григоряна, Степанов пишет заявление следователю ЦАО, где указывает, что никаких материальных претензий никому предъявлять не собирается. Цель этого документа, по моему убеждению, в том, чтобы его показать Григоряну, то есть «купить» его уже второй раз обещанием, что с тебя ничего не потребуют. Вот и не требуют. От Григоряна требуется всего лишь дать показания против Хараидзе. Потому что, как мы уже помним из материалов дела, при скрытой записи сам Степанов признаётся Григоряну, что ИХ БЕСПОКОИТ Хараидзе. А другие обещания за такое сотрудничество, видимо, не выполняются, потому что Григорян считает себя слишком сурово наказанным. Его, видите ли, обманули. Он подаёт апелляцию, получив два года без требований компенсации.
Григорян начинает давать показания после заключения соглашения со следствием, когда ему гарантируют мягкий приговор. Начинает давать показания, которые устраивают обвинение. Притом никто особо не заморачивается состязаться с обвинением так, чтобы оно выдерживало критику. И так сойдёт. Надо Хараидзе закрыть, а застройщику, тому, кто из года в год в действительности строит с нарушением законов, дать возможность довести стройку до конца. И в деле появляются так называемые «доказательства», достоверность которых впоследствии опровергается один за другим представленными нами документами, перепиской. Доказательство моей вины, по задумке тех, кто так легко фальсифицировал дело, — в утверждении Григоряна, что он якобы мне передал половину из принесённых ему Степановым 5 миллионов 10 июня. Даже уточняется: через два часа после того, как эти деньги он получил от Степанова. А сейчас выясняется, в это время существовало наружное наблюдение в рамках следственных действий, которое так этот факт и не обнаружило. Ждали, кто придёт, кому Григорян передаст деньги, чтобы взять и его, и подельника с поличным. Никто не пришёл. Потому что никто и не должен был приходить. И что делать с таким фактом? А вот что: там, на видеозаписи в рамках ОРМ, идёт речь о наблюдении, надо просто написать: «Для следствия интереса не представляет». Так просто. Кто это станет выяснять? И действительно, расчёт казался правильным. К сожалению, мои тогдашние адвокаты читали только расшифровку следствия, не посмотрев видео. А о чём говорит утверждение Григоряна, что он встретился со мной 12 мая в 21:00 в ресторане в Москве? Эту переписку следователи видели. Она есть и в их материалах. При этой переписке в WhatsApp видно, что в этот день, в это время Григоряна вообще не было в Москве. Но следствие эти факты не интересовали. Всё дело стряпалось с формулировкой: «её надо закрыть, а значит, и так сойдёт». Нет. Так не сойдёт.
Что же до запроса прокуратуры — 4 года, плюс штраф, плюс почему-то возмещение якобы пострадавшему тех денег, которые он мне не передавал, которых я в глаза не видела, он ни разу не востребовал от Григоряна, которому эти деньги передал. Не востребовал вплоть до сегодняшнего дня, хотя мог это сделать сразу, как только приговор Григоряну вступил в силу. А рассказ в этом суде представителя якобы потерпевшего Степанова, что ему, дескать, сказали не надо сейчас ничего с Григоряна требовать, дождитесь результатов рассмотрения дела Хараидзе, — тоже, простите, несостоятельно.
По этому требованию я могу сказать следующее:
Во-первых, я, как и мой адвокат, не считаю Степанова пострадавшим. Он ненадлежащий истец. Денежные суммы принадлежали не ему. Несмотря на то, что были переведены ему застройщиком, по показаниям генерального директора, да и самого Степанова, деньги переводились ему для конкретной цели, а именно — для передачи Григоряну. Притом переводились добровольно.
Утверждение ген. директора на суде в 21 году, а мы слушали аудиозапись этого заседания, о том, что поджимало время сдачи объекта, тоже не соответствует действительности.
По представленному нами документу из Госстройнадзора, который приобщён Вами, Ваша честь, явствует, что срок для сдачи стройки — это декабрь 2021 года. Конфликт начал разгораться в марте 21 года. Но давайте посчитаем с июня. С июня — а именно тогда я была арестована, так что отсчитываем от июня — до декабря полгода. Для получения разрешения от ОАТИ, которое открыло бы застройщику возможность ничего с жителями не согласовывать, требуется по закону не более 12 дней. Вот с этим документом они могли, включая Мосводоканал, совершенно законно отодвинуть требования жителей по ремонту 26 метров сетей и делать своё дело. А без этого, учитывая что участок поставлен на кадастровый учёт, переговоры ведутся между двумя хозяйствующими субъектами.
И в таком случае, даже если судить по букве закона, никакой статьи 159 УК в действиях даже Григоряна не имеется. Про себя я вообще молчу: я, по признанию самого Степанова, ничего у него не просила и мне он ничего не передавал. Ещё раз возвращаюсь к тому, что Степанов — ненадлежащий истец. Насколько с точки зрения морали был приемлем поступок Григоряна? Я считаю его аморальным. Но обвинение — не в нарушении моральных норм, а в мошенничестве, обмане. Эта конкретная статья с конкретными чёткими определениями того, что можно считать обманом. Где он, этот обман? Он в чём? И даже если сейчас оставить за скобками поступок Григоряна, то мой обман в чём? Кого и в чём я обманывала?
Скорее всего, ложь и обман имеют место со стороны Степанова. По сообщению ген. директора, он перечислил деньги Степанову на счёт для решения именно конкретной конфликтной ситуации. Степанов в данном случае всего лишь посредник между застройщиком и Григоряном. Как бы в доп. соглашении ни называлось поручение Степанову, его реальное назначение было объяснено ген. директором. Притом, как сообщал ген. директор, он не давал поручения Степанову обращаться ни в какие правоохранительные органы.
Что касается требования прокуратуры — дать мне 4 года. То есть прокуратура тем самым просит у суда признать меня виновной, дать срок «за отсиженным», поскольку эти 4 года даже по всем пересчётам и СИЗО, и колоний, и домашнего ареста уже прошли. Чтобы и волки были сыты, и овцы целы? Но я с этим не согласна, Ваша честь. Я не согласна быть овцой. Никогда овцой не была и впредь не намерена.
Я не могу указывать суду, какое принимать решение. Я могу ещё раз заявить, что ни в каком преступлении не виновна. Все доказательства этих утверждений были представлены.
