Привет, это Дима. В конце 23-го года я сидел в СИЗО-5 «Водник» города Москвы и активно переписывался со своими друзьями на самые разные, совершенно неважные бытовые темы: рассказывал о проделанном недавно путешествии по России этапом, делился мыслями о прочитанных книгах, интересовался новинками кино и сериалов, описывал предновогоднюю тюремную суету. Точнее говоря, я пытался переписываться, а цензура вымарывала случайные слова, предложения или уничтожала целые страницы без объяснения причин. А друзья писали жалобы. Два с половиной года спустя мы дошли до Конституционного суда – иск был подан правозащитным проектом «Свобода переписки» при поддержки Центра конституционного правосудия. Это хороший повод вспомнить, что значит переписка для заключенных и как ее ограничивают.
Отправка и получение писем – одно из базовых прав каждого заключенного и самый доступный способ связи с внешним миром. Количество свиданий жестко ограничено, на совершение звонков необходимо получать разрешение, а их частота определяется технической возможностью. Переписка же разрешена в любом объеме и с неограниченным кругом лиц. Но есть нюанс. Вся почтовая корреспонденция подвергается цензуре.
На первый взгляд, цензурные требования не кажутся строгими: в переписке запрещается обсуждение и подготовка новых преступлений, призывы к расправе, оскорбления и угрозы, разглашение сведений об охране учреждения и о его сотрудниках, а также использование шифров.
Справедливые, в общем-то, ограничения. Но каждый, кто имел дело с российским законодательством, знает: не так страшна правовая норма, как правоприменительная практика. За свой срок я сменил немало учреждений и имел возможность оценить работу разных цензоров. Я писал письма из СИЗО и колонии, с транзитно-пересыльных пунктов (ТПП), из помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора (ПФРСИ), и из штрафных изоляторов (ШИЗО). И везде были свои маленькие странности. В «Матросской тишине» во входящих письмах цензор шариковой ручкой замазывал все иностранные буквы независимо от контекста, будь то аббревиатуры с расшифровками, математические формулы или названия всем известных брендов. Как-то раз мы с другом попробовали сыграть в шахматы по переписке, но ходы, записанные в стандартной шахматной нотации, не прошли цензуру – уж больно они напоминают какой-то шифр. В изоляторе в Чувашии три входящих письма от разных отправителей в один день были изъяты оперотделом для проведения проверки на признаки экстремизма. Об этом меня официально уведомили, ознакомили с постановлением об изъятии, но дальше история заглохла – что это были за крамольные письма и выявили ли в них экстремизм, мне не сообщили.
В тамбовской колонии администрация наотрез отказывалась выдавать мне письма в ШИЗО, хотя переписка там разрешена и на личном приеме этот факт подтвердил начальник колонии. Подтвердить подтвердил, а письма все равно не выдавали – пришлось жаловаться в прокуратуру, чтобы повлиять на ситуацию. Раз встретил я и цензора, который руководствовался при проверки писем не законом, а собственными представлениями о прекрасном: в ответ на мои запросы о причинах непропуска исходящего письма он честно и даже в письменном виде отвечал: «в письме упомянуты другие заключенные» или «обсуждается политическая обстановка в стране».
Но хуже всего ситуация состояла в московском СИЗО-5 «Водник». Цензор там не только запрещала обсуждение политических тем, использование аббревиатур и иностранных слов, – она вообще действовала согласно одной лишь ей известной стратегии. Во входящих письмах замазывались случайные слова и предложения, мои ответы выкидывались целыми листами. Не прошел цензуру бланк, исписанный одним единственным словом – «цензура»! Я бы подумал, что это политическая акция, если бы с такими же проблемами не сталкивались мои соседи.
Как-то раз одному моему сокамернику замазали список продуктов, которые он просил жену отправить ему. Ну действительно, мало ли, вдруг какой-то шифр.
Судиться с «Водником» мы начали еще в 23-м году. Представители СИЗО на наши претензии отвечали максимально невнятно: ссылались на внутренние приказы ФСИН для служебного пользования, лили воду и не назвали причин непропуска ими одного конкретного письма – в каждом, дескать, было что-то запрещенное, но точнее установить невозможно, так как письма уничтожены. Суды первой, апелляционной и двух кассационных инстанций такая формулировка, как ни странно, устроила. Пришло время обжаловать саму норму закона, позволяющую подобное издевательство.
В заключении хочу еще раз напомнить: пишите письма политзаключенным, особенно новым, недавно оказавшимся в неволе – в период адаптации люди особенно нуждаются в поддержке. И не думайте особенно долго, что пропустит цензура, а что нет – все равно не угадаете ¯\_ツ_/¯.
18.04.2026 Тамбовская обл., п. Зеленый. Дима
