Он вышел на свободу в конце декабря — и сразу дал большое интервью. В московском Открытом пространстве, которое вскоре закроют. С уставшими, но живыми глазами. Рядом — его приёмный сын Хаял, ради которого Винтер несколько лет судился с органами опеки, выиграл и вывез мальчика за границу, а теперь они снова вместе. Интервью продолжалось больше двух часов.
Вступление и работа в органах
– Начнем с работы в органах?
Она у меня случилась совершенно неожиданно. Правозащитой я начал заниматься очень давно — в 98-м году, когда посадили моего лучшего друга. Он решил защитить одну бабушку, побил дедушку и сломал ему ребра. Его посадили за нанесение тяжких телесных повреждений. А поскольку он воевал в Чечне, то оказался в учреждении для бывших сотрудников силовых ведомств.
Оттуда он написал мне письмо: «Гриша, если в своей жизни тебе придется сидеть, то лучше сидеть в учреждении для бывших сотрудников, а не на черных зонах. Потому что на черных зонах криминал, отмороженные люди, они живут по диким понятиям. Лучше сидеть с культурными людьми, с высшим образованием. Здесь все по-другому и намного более культурно».
– Это так называемые «красные зоны»?
– Это даже не красная зона. Это зоны для бывших сотрудников. Там сидят исключительно те, кто работал в силовых органах: ФСБ, полиция, МЧС, прокуратура. Иногда даже судьи, администрация президента.
Я очень серьезно задумался над его словами. Жизнь длинная, мало ли, я когда-нибудь попаду в тюрьму.
В 2001 году знакомый говорит: «Ты меня спрашивал про работу в МЧС? Там не могу помочь. А в пожарной охране на территории «Северстали» очень требуются сотрудники. Будешь получать двойную зарплату: одну от государства, вторую от «Северстали». При этом офицером, официально, по линии МВД. Выгодно, спецстаж, все дела».
Я решил уйти работать на «Северсталь». В итоге проработал полтора года в пожарной охране, был офицером и официально числился в МВД. Потом начались реформы — пожарную охрану стали перетаскивать в МЧС, с очень большими перегибами. Участвовать в этих реформах я не захотел, уволился и перешел просто в службу безопасности «Северстали». Но стаж работы офицером в МВД у меня остался.
По российскому законодательству человек, имеющий даже полтора года службы в МВД, если его судят и приговаривают к реальному сроку, оказывается в учреждении для бывших сотрудников силовых ведомств. Лагерей общего режима для бывших сотрудников в европейской части России — один, и один в азиатской — в Нижнем Тагиле. Всего два на всю страну. Лагерей строгого режима больше, но у меня общий режим, поэтому я попал в этот лагерь — город Кирово-Чепецк, Кировская область.
Палеонтология
– А теперь про палеонтологию.
– О, это очень интересная тема. В 14 лет я попал в Череповец. Приезжал с большой неохотой, потому что я коренной дальневосточник аж в четвертом поколении — моря нет, сопок нет, крабов нет, гребешка нет. С детства я увлекался минералогией, и когда приехал в Череповец, оказалось, что река Шексна размывает моренные холмы, в которых очень много камней с ископаемыми организмами.
Организмы древние, как правило, палеозойского возраста — 300–320 миллионов лет назад. Но попадаются и ордовикские — 460–470 миллионов лет. Более того, попадаются волны карельского кварцита, возраст которого уходит далеко за миллиард лет, и даже в нем встречаются следы многоклеточных животных.
Доклады об этих животных я несколько раз делал на сессиях Палеонтологического общества Российской академии наук.
– Публиковались где-нибудь?
– Да, конечно. У меня около 30 публикаций по палеонтологии. И, как ни парадоксально, публикация номер два в моей жизни была сделана на английском языке в ежегоднике Смитсоновского института. Она посвящена нахождению самой большой в мире офиоцистии — странного гибрида морского ежа, офиуры и морской звезды. Животное, которое не дожило до наших дней. Их находят, как правило, в сильно разломанном состоянии, а у меня — целиком, изумительно сохранившееся. И оно оказалось самым крупным из когда-либо найденных.
У меня тогда была подруга, которая торговала металлом в США, и мы из ее офиса договорились со Смитсоновским институтом. Мы сделали великолепную реконструкцию организма и опубликовались. В 2003 году на международной конференции исследователей иглокожих почти два дня жаркие дебаты были исключительно по поводу моей находки. Ведущий специалист из Германии пытался доказать, что это не офиоцистия и что в России вообще ничего хорошего открыть не могут, потому что Россия и там всё плохо.
– А эти ископаемые сохранились? Где они сейчас?
– Сохранились, конечно. Проблема в том, что в Российской Федерации очень слабая законодательная база в отношении найденных доисторических животных. Ее практически нет. Я многократно обращался, вплоть до администрации президента, с вопросом о судьбе не только моей коллекции, но и других частных коллекций, которые в результате оказываются потеряны. Мои обращения переслали в Министерство науки и образования, откуда пришел ответ: «Наше ведомство не заинтересовано в получении и хранении частных коллекций». Этот ответ сохранился, он без подписи. Это даже не отписка, это плевок какой-то.
В общей сложности за 30 лет у меня определилась специализация на мягкотелых организмах палеозоя, которые с точки зрения логики не могут окаменеть. Но в исключительных случаях, когда животное погибает возле геотермального источника или в результате оползня, мягкие ткани замещаются кремнеземом. Даже медузы, гребневики, асцидии — их тело может превратиться в камень.
Мне написала одна женщина, которая начинала заниматься палеонтологией еще в 60-е годы: «Вы первый в нашей стране, кто занимается мягкотелыми организмами палеозоя, потому что раньше они были никому не нужны». Сейчас эта специализация прогрессивная, она активно развивается в Китае и США. Но там нужен навык — умение найти. Как говорит мой научный руководитель: «Должно прилипнуть к пальцам». Кому-то дано рисовать, кому-то — сочинять музыку, а кому-то — находить эти организмы.
Правозащита
– А теперь – про правозащиту, с самого начала. Насколько я понимаю, вы трижды за это пострадали? Трижды были в СИЗО?
– Да, я был в СИЗО три раза. Поехали с самого начала.
Первое дело — фальсифицированная генетическая экспертиза. Я уже говорил, что сначала защищал друга в 98-м, но тогда был молодой, неопытный. Друг сел, три года просидел. А в 2008 году я стал защищать одного человека как общественный защитник. Его обвиняли в предумышленном убийстве. Сделали генетическую экспертизу в отношении него и тканей, найденных под ногтями убитой женщины. А я по первому высшему образованию биолог, советского образца, оно очень качественное.
Смотрю на экспертизу и не могу понять, что там написано. Объясню: ДНК человека состоит из двух ниточек с перемычками — этажами, локусами. Если не совпадает хотя бы один этаж — это разные люди. А в экспертизе было написано: «Несмотря на разницу в два локуса между обвиняемым и биологическим материалом убитой, я считаю оба образца тождественными».
– И какой результат?
– Человека осудили на 19 лет. Мы опротестовали экспертизу по 125-й статье УПК. Я сам две недели по ночам писал жалобу в Череповецкий городской суд. Судья Викторов (сейчас он работает в областном суде) нашу жалобу удовлетворил. Он признал генетическую экспертизу фальсифицированной. Это был апрель 2009 года. Насколько я знаю, в 2009 году только одна генетическая экспертиза в России была признана фальсифицированной — Череповецким городским судом. Потому что считается, что генетическая экспертиза — это доказательство, которое невозможно опротестовать.
А мы доказали, что под ногтями убитой была кожа другого человека, значит, и убил ее другой человек. Почему же вы этого человека судите? Почему он у вас сидит в безобразных условиях? Почему вы нашли у него Конституцию России, избили и сказали, что это запрещенная книга?
Дело череповецких националистов
Или другая история. Ко мне пришли ребята – череповецкие националисты: «Нас сильно прессуют». Я спрашиваю: «За что?» «Мы устроили тренировочный лагерь за городом по типу «Зарницы». А сотрудники силовых органов говорят, что мы террористы, экстремисты. У нас нет ни литературы, ни символики. И то, что мы выкладываем ролики под «Рамштайн», не говорит о том, что мы какие-то…»
В результате парней арестовали. Одного из них, Максима Араслана, жесточайше пытали. Требовали признания, что он руководитель экстремистского сообщества, направленного на уничтожение российского государства. Два мальчика из Череповца думают о том, как бы свергнуть государство! У Макса было 8 эпизодов пыток, максимальной длительности — 12 часов. Но он ничего не подписал, выдержал всё, потому что был физически крепкий, тренированный, с жесткой установкой — никого не оговаривать.
Второго фигуранта, который был ему никем — просто человек со стороны, — тоже били, но слабее, боялись, что будет труп.
– Кто этим занимался — Центр «Э» или ФСБ?
– ФСБ. Но приезжали москвичи. Макс говорил, что знает, кто это был, даже называл фамилии. Они надевали маски, но как-то себя называли.
Я вообще не понимаю, почему люди не имеют права любить свою нацию. Националисты любят свою нацию и уважают другие. Нацисты — любят свою и ненавидят другие. Это большая разница. Не было никакой символики, никаких призывов.
В итоге моя статья «Пытки как новая реальность» с видео- и аудиоматериалами набрала больше 5 миллионов просмотров. Их оказалось невозможным осудить за экстремизм — суд первой инстанции отказался признавать их создателями экстремистского сообщества, второй суд тоже. Но они уже просидели больше двух лет в СИЗО. Государство не платит за это, а начинает придумывать, за что бы еще зацепиться. Им зацепили хранение оружия. Я не верю, что у Макса на шкафу открыто лежал боевой пистолет. А у другого, Базанова, дома у мамы на чердаке нашли пулемет «Максим» в разобранном состоянии, 1918 года выпуска. Короче, осудили только за хранение оружия. Поскольку они долго просидели в СИЗО, оба скоро вышли. Общественный резонанс не позволил их посадить.
– А центром общественного резонанса оказались вы?
– Я просто поднял журналистов. Тогда еще в легальной прессе разрешали что-то писать. Написали в местной газете: «Ребята, не жестите, зачем вы ломаете людям судьбу?»
Дело Александра Соймина
Потом был процесс Александра Соймина. Он взял из эфира «Первого канала» несколько фотографий с Майдана и разместил на своей странице «ВКонтакте», сопроводив нехорошими подписями, призывающими к насилию над украинскими милиционерами. Эксперт написал: призывы к насилию над украинскими милиционерами равнозначны призывам к насилию над российской полицией, потому что они образуют международную социальную группу работников правоохранительных органов. Это 2015 год, в Украине уже другая власть, украинскую власть у нас костерят по всем каналам, но человек, написавший плохие слова в адрес украинской милиции, почему-то должен сидеть в тюрьме. Прокурор попросил 4,5 года, дали полтора.
Мы договорились с французским национальным телевидением, и сюжет про Александра показали в прайм-тайм. Всего три минуты, но три минуты на французском ТВ про какого-то неизвестного человека из города, о котором на Западе никто не слышал, с таким странным процессом. Мне кажется, это дорогого стоит.
Ну, раз показали по французскому телевидению, надо же человека, который устроил освещение, запрессовать. И начались репрессии в отношении меня. Там было много всего: покушение на мою жизнь в 18-м году, незаконный арест в конце 19-го.
Покушение в 2018 году
– Расскажите про покушение.
– 14 марта 2018 года, за несколько дней до выборов президента, меня ударили бейсбольной битой по голове — я не видел нападавшего, он подбежал сзади и сбоку. Это было намерение пробить височную кость: как правило, моментальная смерть. Но он попал в так называемую орбиту глаза — кость там более плотная. В результате у меня на правом глазу зрение упало с единицы до плюс четыре. Были и другие последствия: я пролетел несколько метров и упал, сломал колено.
У меня есть мнение, что там замешан не только глава МВД по Череповцу господин Иванов (которого очень быстро сняли, потому что он звонил мне с угрозами буквально за день до покушения), но и, по словам бывших сотрудников, покойная мэр Елена Осиповна Авдеева.
Через день я дошел до штаба Навального — весь разбитый, с огромной гематомой — и дал интервью. Город у нас небольшой, меня многие знают по преподованию — я десять лет вел в университетах. Люди увидели меня в таком виде.
– А штаб Навального как отреагировал?
– Спасибо ребятам, которые тогда работали в штабе — в первую очередь Лене Колемаскиной и ее мужу Кириллу Кругликову. Они приложили усилия, чтобы распиарить эту историю. Была интенсивная переписка с самим Алексеем Навальным: стоит ли вставлять этот случай в федеральные новости? Выборы были 18 марта, покушение — 14-го. Это могло бы существенно повлиять на мнение избирателей.
Тем не менее Навальный принял единоличное решение: эту новость в федеральную повестку не выкладывать. Я после этого дважды с ним беседовал, просил объяснить мотивацию. Если честно, его объяснения меня не устроили. Я был неприятно удивлен тем, что человек был озабочен только своей яркой личностью.
Незаконный арест и пытки в СИЗО (2019)
В 19-м году был организован мой незаконный арест. Я находился на больничном, не пришел на заседание суда — это мое законное право. Мне вменили, что я хотел избежать ответственности и совершил побег. При этом я жил по месту регистрации и практически ежедневно появлялся на работе. В постановлении написали, что я скрываюсь от правосудия.
Время подобрали очень удачно: за два дня до Нового года, поздно вечером 29 декабря. Обращаться в Вологодский областной суд было невозможно, и все новогодние праздники я просидел в СИЗО.
В первую же ночь — с 29 на 30 ноября — меня в СИЗО три раза жесточайше избили: руками, ногами, электрошокером. Потом, уже в тюремной больнице ЛИУ-12 в Кировской области, меня свозили в Кировскую областную больницу — врачи заметили, что я тянул одну ногу. Мне сказали: у вас порваны нервные окончания от поясничного отдела позвоночника, которые управляют правой ногой. Есть медицинский документ об этом. Назвали примерное время образования травмы — три-четыре года назад, по скорости роста новых нервных окончаний. Несложно сопоставить.
Более наглых и уверенных в своей безнаказанности сотрудников, чем на Череповецком централе, я не видел нигде. Избиение было заснято на камеру — всё, что снимается, уходит на сервера регионального управления ФСИН. Через семь дней, 6 января, приехала комиссия из регионального ФСИН, которая приказала максимально прикрыть дело, никого не наказывать, избежать шумихи.
Перед этим сотрудники подошли ко мне и сказали: «Если будешь рассказывать, тебе будет еще хуже. Найдем способ задушить тебя в душевой». Но в итоге ко мне никто не пришел. Они решили: «Винтер выйдет и всем расскажет. Давайте мы к нему не пойдем».
Через три недели арест признали незаконным. Позже через Вологодский областной суд я добился компенсации. Вологодский областной суд дважды признал арест, произведенный по инициативе Череповецкого городского суда (судья Горев), незаконным.
– А судью наказали?
– Судья не понес никакого наказания. Никакого. Я обращался в квалификационную коллегию при Вологодском областном суде. Мне ответили: «Мы не усматриваем в действиях судьи нарушения ни этики, ни каких-либо других правил».
Сын и угрозы
– А как же сын?
– Сына я еще в 13-м году был вынужден вывезти за границу, потому что мне постоянно звонили и угрожали его жизнью. Я посадил его на самолет и увез за границу. Это было эмоционально очень трудное решение — я понимал, что мы будем видеться очень редко. Но я знал, что отвожу его к людям, которые будут о нем реально хорошо заботиться. Это была хоть какая-то утешительная толика. Но когда отвозишь ребенка, которого очень сильно любишь, и понимаешь, что он будет не с тобой, — это очень жестокое испытание. Я благодарен сыну за то, что он остался со мной.
Расследование убийств в СИЗО
Когда в Череповецком СИЗО произошла очередная смерть заключенного, мы с адвокатом Романом Морозовым стали заниматься расследованием. Человека нашли повешенным в душе. Но те, кто был в тюрьме, знают: не может арестант находиться в душе более полутора часов. Что он там делал полтора часа? Это абсурд. Мы предполагали, что действовали сотрудники из мести. Видимо, мои усилия по защите людей, пострадавших от сотрудников ФСИН, очень больно отозвались на начальниках централа. Где-то наверху решили, что надо человека закрывать, потому что он очень сильно мешает.
Похищение ребенка
– В Вологодской области до 29 августа 2013 года работала Любовь Крашкина, первый заместитель прокурора области по вопросам соблюдения законности в отношении несовершеннолетних. Эта женщина организовала похищение моего приемного сына Хаяла из моего дома, вывоз в отдаленный детский дом и максимально препятствовала тому, чтобы его к себе забрали родственники.
Причина простая. Ее сын, Владислав Крашкин, был начальником следственного комитета по Череповцу. И ему Винтер очень сильно мешал посадить за убийство отца Хаяла — я уже говорил про фальсифицированную генетическую экспертизу. Надо было Винтеру нагадить. А нагадить проще всего через ребенка, когда ребенок не родной: приехать с органами опеки, выдернуть, увезти неизвестно куда.
Мы через суд узнали, где он находится, только через девять месяцев. Я приезжаю в детский дом в поселок Устье Кубинской. Он выходит с такими глазищами и говорит: «А мне сказали, что ты от меня отказался». А ему пять лет. Ребенку в пять лет сказали, что я от него отказался, бабушка отказалась и что он никому не нужен. Я стою внизу в холле, он спускается по ступеням — в глазах слезы: «Гриша приехал».
Статья 207.3 — военные фейки
– Когда началась СВО, приняли статью 207.3. Часть 1 — человек размещает заведомо ложную информацию о Вооруженных силах РФ без ненависти к государству. Часть 2 — то же самое, но с ненавистью к государству. Мне приписали часть 2.
И как доказательство моей ненависти к государству судья написала следующее: «Винтер в разговорах с сотрудниками лаборатории неоднократно заявлял, что ему жалко мирное население, которое пострадает в результате специальной военной операции. Суд усматривает в этом ненависть к государству».
То есть жалость к мирному населению — это ненависть к государству. Сейчас мы знаем, что произошло в Курской области: много людей погибло, потеряло имущество, родных. Оказывается, жалость к этим людям — это дискредитация Вооруженных сил РФ из ненависти к государству.
О знакомстве с Гиркиным (Стрелковым)
– Уже в лагере ИК-5 в Кировской области я встретил много интересных людей. Лагеря для бывших сотрудников — они совершенно другие. Там сидят бывшие прокуроры, следователи, судьи, фсбшники, вплоть до лиц, которые входили в одну из кремлевских башен.
Я сначала работал в цехе номер два, потом уехал в тюремную больницу перепроверять диагнозы — тюремные врачи не верят бумагам с воли. Когда вернулся, меня отправили на «намеловку» — комнату, где на кусках ткани мелом рисуют номера для пошива костюмов. Там уже два месяца работал небезызвестный Гиркин (он же Стрелков). Вместе с ним я проработал в одном помещении больше четырех месяцев. А потом пошел к начальнику оперчасти и сказал: «Переведите меня, потому что человек ведет себя неадекватно». Меня перевели в тот же день.
– Какое впечатление он произвел?
– Я был удивлен масштабом личности. Он оказался гораздо мельче, чем я думал. Я ожидал хотя бы процентов на 70 от Навального — там нет даже 30%. Очень высокая самооценка.
У него великолепное знание военной истории, большая эрудиция, огромный объем информации. Но выводы о текущей ситуации абсолютно субъективны. Он приходил на работу и начинал читать нам политинформацию о событиях в мире, потом переходил на события в своей семье. И так восемь часов подряд.
Он рассказывал вещи, про которые я бы молчал из чувства собственной безопасности: как они сбивали Boeing, сколько было машин с «Буками», кто помогал при заходе на Украину. Он поливал президента самыми некрасивыми словами. Для него всё в стране плохо: мост построили – плохо, атомный ледокол запустили – плохо. А будет хорошо, когда Гиркин выйдет и наведет порядок.
Я ему однажды сказал: «Почему вы так ненавидите Россию?» Ко мне он обращался как к последнему изменнику родины. При этом себя он считает патриотом. С какого перепуга — непонятно.
Кошки: спасение животных в лагере
– Давайте про кошек. Про приятное.
– Мои родители всю жизнь были зоозащитниками. Самая замечательная наша собака оказалась волком — ее звали Шера. Отец притащил ее с улицы, она стояла возле магазина и не пускала людей. Мы думали, что это собака, пока охотник не сказал: «Вы зачем волка дома держите?» Шера меня и брата восприняла как щенят, охраняла безумно. Когда ночью вскрыли квартиру, она спустила грабителей с 9-го этажа до 1-го, и они бросили все отмычки.
После того, как отца выслали из Владивостока в Череповец как диссидента, родители переключились на кошек. Когда мама умерла в 2010 году, после нее осталось 8 кошек. Плюс я добавлял тех, кого находил на улице, кого отбирал у живодеров. В прессе описана история кошки Сусу: я принес ее с оторванной лапой, хирург пришил, три года она не подходила, а потом прыгнула на колени.
На момент моего ареста у меня в квартире было 13 животных. Судьи в Вологде, когда отпустили меня под домашний арест (увидели, что я инсулиновый диабетик), помогли — я быстро нашел хозяев для части кошек.
В ИК-5 на отряде жили две кошки — мама и ее муж, британский кот. Потом парни из соседнего отряда принесли котят: «Винтер, мы тебе принесли, знаем, ты любишь». Я говорю: «У меня такие же условия, как у вас. Чем кормить? Как воспитывать?»
Я обратился к уполномоченному по правам человека в Кировской области Александру Георгиевичу. Он через пять дней приехал и попросил начальника учреждения не препятствовать мне выносить животных. Мы сделали три выноса — я доносил кошек в коробке до КПП, дежурный передавал их зоозащитникам. Потом начальник устал и сказал: «Выносят кошек только те, кто освобождается».
Тогда ко мне подошел Сергей, земляк из Череповца, тоже зоозащитник. Мы стали выносить кошек вместе. Потом подключился Станислав Сомин — несправедливо осужденный человек, который помогал материально. За четыре месяца мы потратили 150 тысяч его денег. Всего мы вынесли 25 кошек. Почти все пристроены.
Перед моим освобождением меня посадили в ШИЗО на 12 дней (хотя инсулиновых диабетиков сажать в ШИЗО запрещено), потом перевели в СУЗ — тюрьму в тюрьме. Но Сергей упаковал моих четырех личных кошек и вынес их в приют. Когда я освободился 30 декабря, мои кошки ждали меня в приюте. Я забрал их, привез домой, выпустил из переносок: «Теперь вы живете здесь». У меня теперь дома четыре кошки с лагеря — золотые, супервоспитанные, безумно счастливые.
Планы на будущее
– Что дальше? Планы?
– Мне с нескольких сторон предлагали уехать за границу. Предлагали быстрый вид на жительство в нескольких странах, в том числе где живут мои родственники. Семья, к сожалению, не осталась в России — так сложилась жизнь.
Но я не уеду. Я родился в этой стране, я ее люблю. Я сделал для многих людей здесь много добра, стремился развивать гражданское общество, открыл больше 20 видов неизвестных науке доисторических животных, описал их. Мои находки можно взять в руки, потрогать, посмотреть — они в камне. Не понимаю, почему люди, которые приносят пользу обществу, развивают очень редкие в России ветви палеонтологии, должны делать это за границей для дяди Сэма или какой-нибудь немецкой фрау. Я должен быть востребован здесь.
Естественно, я не буду теперь ничего писать про СВО. Буду заниматься зоозащитой и благотворительностью. Мой сын теперь живет в России, надеюсь, скоро женится, я стану дедушкой, наша семья воссоединится.
Я на самом деле люблю эту страну. Когда я сидел в тюрьме, я понял, что не буду ни один другой язык так любить и так хорошо на нем говорить, как на русском.
