В интервью 2013 года Буковский рассказывал о чтении стихов на Триумфальной в 1960 году. Тогда тоже вязали. «…это были комсомольские оперативные отряды. ГБ там старалась не показываться, посылали комсюков. А те притаскивали в милицию на «Маяковской» под лестницей метро. А менты через полчаса нас просто отпускали. Только уходят комсюки, «ну что? Иди домой», – и все. Но потом они (комсомольцы на задании у кгбшников) начали забирать в свои опорные пункты и часами бить. Вот я однажды так попал – до 6 утра они меня молотили. Но технично, старались все-таки, чтобы не было переломов и синяков». Сегодня им скрывать нечего.
Буковский, кстати, отмечал, что кгбшники 60-70-х в сравнении с современными (разговор шел в 2013) – отличники рядом с троечниками.
Вольтерьянцы 60-70-х годов были выходцами из сталинского СССР без бэкграунда относительно правового государства в отличие от россиян, помнящих вольницу перестройки.
Лозунгу «Уважайте вашу конституцию» 60 с лишним лет, и у него множество регалий первопроходца: впервые попал на Пушкинскую площадь усилиями автора, диссидента Александра Есенина-Вольпина 5 декабря 1965 года. Это был первый стихийный протестный московский митинг с 1927 года. Он проходил в день конституции СССР с основным требованием гласности суда над писателями Даниэлем и Синявским – первого процесса над литераторами за их профессиональную деятельность. И вышедшие прекрасно понимали, что просто так им эта акция с рук не сойдет.
Есенин-Вольпин – легенда диссидентского движения, к началу 1960-х успевший пережить арест и два срока в психушке. Его главная идея во всех начинаниях: право – ключ к разрешению любых общественных коллизий. Александр Даниэль однажды спросил Есенина-Вольпина:
– Алик, ты правда хочешь, чтобы большевики соблюдали собственные законы?
– Правда. И это единственное, чего от них надо требовать.
– Слушай, если они начнут соблюдать законы, то они же перестанут быть большевиками! Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал: конечно, только никому не говори – они-то этого не знают!
После ареста Даниэля и Синявского были все основания опасаться, что процесс закроют. Статьи УК о запрете публиковаться за границей не было. Есенин-Вольпин незадолго до митинга распространил через сочувствующих «Гражданское обращение» с приглашением к участию: «собравшиеся скандируют один-единственный лозунг «Требуем гласности суда над...» (следуют фамилии обвиняемых), или показывают соответствующий плакат. …выкрики или лозунги, выходящие за пределы требования строгого соблюдения законности, …являются вредными, а возможно и провокационными и должны пресекаться самими участниками митинга. Во время митинга необходимо строго соблюдать порядок. По первому требованию властей … расходиться, сообщив властям о цели митинга».
С позиций современности такой акции можно пришить «граждане, вы мешаете проходу граждан», а также – с большой натяжкой – массовые беспорядки. В УК РСФСР не сказано, что считать массовыми, но, по одним источникам, 50–60, по другим – 200 человек, вышедшие на Пушкинскую во имя гласности суда над Даниэлем и Синявским, на массы не тянули. А лозунг – дословное цитирование статьи 18 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР «Разбирательство дел во всех судах открытое, за исключением случаев, когда это противоречит интересам охраны государственной тайны». Есенин-Вольпин подготовился. «Гражданское обращение» написано человеком, изучавшим Уголовно-процессуальный кодекс и, в общем, подловившим систему на неготовности к такой истории: задержали человек 20, отпустили через пару часов. Впрочем, разгоняли без разговоров и предупреждений. Били.
КГБ знал, что планируется акция. Есенин-Вольпин знал, что они знали. Накануне не ночевал дома, и на митинг его привез соучастник Юрий Киселев (диссидент, защитник прав инвалидов) на инвалидной машине, которая могла парковаться где угодно. Таким образом, инициатор акции вышел за пять метров, перехватить его до площади (как Лимонова перед митингами «Другой России) не вышло. Единственными всерьез пострадавшими стали студенты и аспиранты, которых песочили на комсомольских собраниях, исключали из комсомола, выгоняли из институтов и аспирантур. Два известных по сей день имени тех, кто песочил и выгонял – Ясен Засурский и Руслан Хасбулатов. Через несколько месяцев в УК РСФСР ввели статью 190-1 (более легкий вариант 70-й (сталинской 58-й) статьи об антисоветской агитации – без умысла свергнуть строй.
1966 годом датируется «Юридическая памятка» Есенина-Вольпина: стараться не дать застать себя врасплох, четко понимать свой статус, не давать себе морочить голову и, прежде, чем подписывать, требовать протокол полностью. Если не дают, отказываться подписать. Автор внимательно читал УПК и предупреждает, на какие статьи ссылаться, каковы риски и – о том, что допрашивающие отнюдь не свято блюдут нормы нравственности. Памятка Есенина-Вольпина – рекомендации человека, проходившего не только относительно (очень относительно) мягкий хрущевский арест, но и сталинский арест 1949 года. При этом у человека хватило и мужества и полной безбашенности, если верить современникам, на готовность диктовать гэбухе свои условия. С маленькой оговоркой, но о ней дальше.
Общий смысл первого практического руководства по противостоянии системе соответствует концепции Есенина-Вольпина: бейте их их же законами, с матчастью я помогу. Однако одна из жен Вольпина, Ирина Кристи, в интервью журналисту Глебу Мореву говорила: «Есенин-Вольпин написал памятку, как вести себя на допросах… в привычной ему сложной для восприятия форме.... С того, что он начал, началось правозащитное движение, и помимо всех этих памяток было просто живое общение между собой людей, не слишком трусливых. …А памятка… Есть статья (УК), что можно отказаться от дачи показаний, — правильно, хорошая статья, и этому он нас учил. Но за это тоже могли судить (статья 182 УК РСФСР, отказ от дачи показаний). А вот врать нельзя (ответственность за ложные показания, статья 181 УК РСФСР). То есть ты отказываешься отвечать, есть вероятность, что за это тебя привлекут к ответственности; так и было на суде Синявского и Даниэля…. Но во многом он был прав, и демонстрация у него получилась, потому что они просто не знали, что с нами делать». Упомянутые статьи присутствуют в российском уголовном кодексе и сейчас.
Десятилетием позже появляются руководства от Владимира Альбрехта – «Как быть свидетелем» и «Как вести себя на обыске». Владимир Янович Альбрехт подошел к систематизации собственного опыта на основе участия во многих допросах свидетелем. Читал лекции, детализируя процесс. Посадили его уже в 1983 году за вышеупомянутые пособия, обвинив в антисоветской агитации без умысла свержения строя (статья УК РСФСР 190–1).
Как и Есенин-Вольпин, Альбрехт не верит следователю:
«Обычно я прихожу на допрос и жду, когда он соврет. Никакими системами я вроде бы и не пользуюсь. Затем, после первой лжи, я его прощаю: я пришел не для того, чтобы читать ему нотации. Но через некоторое время ситуация повторяется, причем он непрерывно теребит меня такими вопросами, отвечая на которые я все время должен иметь в виду общечеловеческие понятия о порядочности и приличии».
Не откажу себе в удовольствии процитировать эпиграф:
«Следователь. Откуда у вас Евангелие?
Свидетель. От Матфея».
Вкратце система Альбрехта сводилась к концепции ПЛОД: все вопросы просеиваются через четыре сита.
«П» – протокол и требование внести в него вопросы и ответы дословно;
«Л» – личное и обоснованное подозрение, что заданный вопрос ставит вас лично в положение подозреваемого в соучастии в преступлении.
«О» – отношение к делу, но не «слишком близкое».
«Д» – допустимость ответа с точки зрения ваших представлений о морали.
В известной степени ПЛОД – логическая игрушка, когда посетитель кабинета следователя достаточно спокоен, уверен в собственной правоте и в том, что ему не станут загонять иголки под ногти.
Нет, это несовременно, учитывая, что, прежде, чем попасть в руки следователю, фигурант дела может потеряться на два дня, пребывая под воздействием электрошокеров или ботинок тех, кто «готовит» его к допросу и признательным показаниям.
Свидетель, вызванный по делу своего соратника, в большинстве случаев был уверен, что выйдет из здания на волю. Мог позволить себе мелко поиздеваться над следователем, как, например активист еврейского движения Владимир Слепак, которого в 1977 году вызвали на допрос по делу Щаранского в Судный День, вероятно, специально. Слепак покорно пришел, но с первых слов заявил следователю, что в Йом-Кипур честный иудей не может заниматься ничем мирским. Сутки истекают через полтора-два часа. Можно подождать, а можно перенести допрос на другой день. Следователь попытался проигнорировать заявление, начал задавать вопросы, но Слепак, в свою очередь, не обращал на него никакого внимания, и тому пришлось терпеть.
Будущий председатель «Московской Хельсинкской группы» Людмила Алексеева глумилась более изощренно. Допрос мог длиться полный рабочий день, перерыва на обед не предусматривалось, но она приходила подготовленной:
«Я открывала сумочку, доставала бутерброд с ветчиной и начинала жевать. Следователь нервничал. Но я ему не предлагала, даже если у меня было два бутерброда – еще чего, я его кормить буду? Потом достану апельсин, начинаю его чистить. Тут аромат уже по всему кабинету, следователь чуть не в истерике. Но я ничего плохого не делаю».
Это были абсолютно легитимные игры. Опять же, во многих случаях потенциальные фигуранты – как обвиняемые, так и свидетели – имели достаточно внутренних ресурсов, чтобы сгруппироваться и применить требующие серьезной концентрации ума схемы Есенина-Вольпина или Альбрехта.
В некоторых случаях бывало совсем иначе. Сергей Ковалев рассказывал, что свидетелем обвинения против него выступал некто Гудас. Эпизод из «Хроники литовского костёла» (иначе называлась «Хроникой литовской католической церкви, участие в ее выпусках вменяли самому Ковалеву) – у него на хуторе при обыске обнаружили печатное устройство. При этом его «слегка потрепали»: побили. «Хроника литовского костёла» и «Хроника текущих событий» об этом написали, и Ковалева обвиняли в клевете ровно по этому поводу, ибо на суде Гудас заявил: нет, не били. Тогда Ковалев спросил: а где у вас обнаружили аппаратуру? Гудас объяснил, что незнакомые проезжие оставили ему чемоданы, ибо, по их словам, им не с руки было возить тяжести. На обратном пути, мол, заберем. Вот он и положил их в кучу песка во дворе. «Что за манера – оставленную на хранение вещь не положить в сенях, а закопать? Значит, понимал, что предмет надо прятать. Значит, лжет. А если лжет в этом, то может солгать и о том, что не били».
Крестьянин Гудас явно не читал Есенина-Вольпина. И, судя по обстоятельствам ареста, ему было не до игр на интеллект и выдержку с теми, кому надо было получить определенную информацию. В крупных городах политические четко знали свой статус – по крайне мере, на тех стадиях, когда памятка Есенина-Вольпина и ПЛОД Альбрехта могли пригодиться. Возможности произвола зависели от конкретного территориального управления КГБ. Но эти возможности были ограничены, в отличие от современной России. Причины – при небольшом количестве политических относительно 250-миллионного населения информация о недозволенном обращении с политическими исправно протекала на запад, вызывая общественную реакцию. И эта реакция очень не нравилась советской власти. Один из способов бороться с «политиками» - пускать их по уголовной линии. Среди тех, кто прошел через такую практику – Александр Гинзбург. Первый арест до всяких «памяток» - в 1960 году. КГБ умаялось доказывать антисоветский характер его деятельности, и ему сшили «подделку документов». Ранее Гинзбург написал за товарища сочинение на аттестат зрелости в вечерней школе. Подделку документов «навесили» и Арсению Рогинскому в 1981. Преподавателю иврита Юлию Эдельштейну подкинули наркотики в 1984. И это были случаи, когда ни одна система не срабатывала – находились свидетели, подтверждавшие все, что угодно. У Эдельштейна на суде понятой заявил, что коробочка с пластилинообразной субстанцией была найдена на подоконнике. Подсудимый заржал в голос – в его подвальной квартире подоконников не было.
Адвоката не пускали на обыски просто потому, что на этапе обыска до ареста его обычно и не было. Впрочем, как и сегодня, таланты адвоката не играли роли на политически мотивированных процессах, поскольку приговор спускался свыше, судьи его лишь зачитывали. Это не умаляет мужества защитников, но «отбить» доверителя вчистую на таких судах практически невозможно.
Помимо бегло обрисованных схем, еще одна четко известная «соломка», которую могли постелить себе диссиденты 70-80-х, – заранее пройти психиатрическую экспертизу на случай, если их решат назначить невменяемыми. Впрочем, альтернативная экспертиза работала скорее на международном уровне, нежели на внутреннем. Если человека отправляли в спецбольницу, его субъектность становилась весьма призрачной – чем громче кричишь, что ты нормальный, тем больше доза галоперидола. Есенина-Вольпина отправили в психушку в 1968-м. Тогда 99 математиков написали коллективное письмо с требованием освободить Есенина-Вольпина министру здравоохранения СССР, генеральному прокурору и главному психиатру Москвы. Письмо опубликовали «Нью-Йорк Таймс» и «Голос Америки». Еще два академика – Колмогоров и Александров – отправили индивидуальные письма. Сработало. Через три месяца Есенина -Вольпина отпустили. Менее известных диссидентов залечивали до инвалидности.
Правила и наработки эффективны не всегда. Четко усвоенный современными политическими ответ «51-я» на вопрос следователя не поможет, если вы вынуждены были взять российское гражданство в Крыму в 2014 или в Херсоне в 2022 и взяты в оборот местными чекистами.
На вопрос неужели советская власть была лучше нынешней российской, правильный ответ «обе хуже». Почему советские милиция, следствие и спецслужбы вели себя гуманнее, нежели российская полиция, следствие и ФСБ? Во-первых, не хотели огласки. Во-вторых, конкретный потенциальный исполнитель сегодня не рискует получить по голове за кулачного вида самоуправство. В период застоя по материалам «вражьих голосов» реально бывали прокурорские проверки. Сейчас уже не делают вид, что служат закону и соблюдают гуманитарные конвенции. Главный инстинкт – самосохранения. По факту в России введено чрезвычайное, по аналогии с «военным» - фсбшное положение, о чем в недавнем интервью «Соте» рассказывал член совета центра «Мемориал» Александр Черкасов. Современная полиция плотно связана с ФСБ. По сути, чекистский центр «Э» формально является подразделением МВД. Советская милиция, скажем так, сотрудничала без особой охоты. И еще одно. Всесилие ВЧК-НКВД-МГБ в сталинские времена откатило назад при Хрущеве. При Брежневе количество арестов становится еще меньше, но зато создано знаменитое 5 управление КГБ по борьбе с инакомыслящими, то есть проблема врагов режима вновь актуальна. В перестройку влияние спецслужб явно ослабло, и, как писали Литвиненко и Фельштинский в книге «ФСБ взрывает Россию», оставшиеся без дела чекисты ждали своего часа. Час настал, когда страну возглавил полковник КГБ-ФСБ. Сегодня обильный улов политических оппонентов не только приносит звезды и премии, он работает на концепцию «кругом враги». В базе «Поддержка политзаключённых. Мемориал» новые имена появляются ежедневно. Вопрос, когда они уже насосутся крови, открыт. Скорее всего, пока не насосались.
Пожалуй, самое универсальное средство из диссидентского опыта – сахаровское: «Если можно не садиться, лучше не садиться». Но ученый Дмитрий Колкер абсолютно не собирался. И степень риска растет.
