Дарья Хейкинен: «Я не представляю, что есть такая возможность – уехать»

Дарья Хейкинен – молодая политик из Санкт-Петербурга, она была главой штаба Надеждина на президентской кампании в 2024 году, планировала выдвигаться в Заксобрание, за что ее признали иностранным агентом, собирала, и возила гуманитарные грузы на прифронтовые территории после начала войны.Мы поговорили с Дарьей и рассказываем, как она пришла в политику, куда делись деньги для сборщиков подписей штаба Надеждина, почему она не стала оспаривать статус иностранного агента и зачем продолжает оставаться в России, несмотря на постоянные угрозы из-за ее деятельности.

– Привет, Даш. Давай я сделаю вид, что мы с тобой совсем не знаем друг друга и спрошу глупое сразу: как и когда ты пришла в политику? 

– А давай. В политике я с 2020 года, когда мне только-только исполнилось 17 лет, а в Нижнем Новгороде совершила самоубийство журналистка Ирина Славина. У меня уже был блог, и я записала видео о ней. До этого я никогда ни о чём публично не высказывалась и не участвовала ни в каких объединениях.

– И за каких-то четыре года ты дошла до руководства петербургским штабом кандидата в президенты – Бориса Надеждина. Вот это рост, как?

– Это была единственная легальная, да еще и федеральная история, которую можно было реализовать в тот момент. Для меня это были первые президентские выборы, которые я застала совершеннолетней. Конечно, мне хотелось чем-то себя занять и как-то проявить. Да, мне и тогда, и сейчас кажется, что очень важно участвовать в выборах. И я ни о чём не жалею. 

– Но я помню скандал, о котором ты писала: сборщикам подписей за Надеждина не хватило денег на зарплаты. Как так получилось и чем все закончилось?

– Парадоксально, но именно невероятный успех кампании создал проблему. Когда мы начинали, были сомнения, что мы вообще соберём эти 100 000 подписей. В итоге было собрано 200 000.

Из-за того, что мы собрали в два раза больше подписей, чем рассчитывали, денег на зарплаты тоже потребовалось в два раза больше. Соответственно, возникла проблема с бюджетом. Мы не знали об этом до того момента, пока не настал день выплат. Тогда у нас был корпоратив после окончания сбора подписей, и я видела, как половина из 50 сборщиков радовалась, что им наконец пришла зарплата – что их никто не обманул. При этом остальные ходили в недоумении.

Финансовая проблема скрывалась до последнего. Когда я начала выяснять, в чём дело, меня бесконечно кормили завтраками и говорили, что дело в бухгалтерии, что с избирательного счёта сложно переводить деньги и что на самом деле всё должно прийти.

Говорили, что в следующий вторник проблема точно будет решена. Но во вторник я приходила с логичным вопросом – и проблема по-прежнему оставалась нерешённой. А передо мной – 30 голодных сборщиков, которым буквально нечем платить за квартиру.

Так эта ситуация и висела примерно три месяца – с февраля по апрель. Меня это ужасно фрустрировало, и когда все дедлайны были пропущены и окончательно стало понятно, что федеральный штаб об этом и не думает, я объявила публичный сбор для петербургского штаба: именно у нас был самый большой долг.

В Москве, насколько я помню, долг был чуть меньше – около миллиона двухсот тысяч рублей. Такую сумму мы собрали буквально за несколько дней.

Насколько мне известно, в других регионах ситуация решалась гораздо дольше, и окончательно её удалось закрыть лишь около полугода назад. По моей информации, в итоге все сборщики получили свои деньги. Вопрос только в том, что это заняло очень много времени.

– И тем не менее ты планируешь продолжать работу на выборах? Осенью как раз выбирают Госдуму.

– Увы, из-за статуса иностранного агента я не могу не только быть кандидатом, но и работать в избирательных штабах. Боюсь, что таким образом могу навредить и себе, и кандидату. Но как только у меня появится возможность участвовать в выборах, я снова начну это делать.

– Кстати об иноагентстве. Противно, но не могу не спросить: ты его оспаривала?

–  Нет, меня включили в реестр в период повышения госпошлин. И сейчас пойти в суд – это невероятно дорогое удовольствие. А тем более дойти до высшей инстанции – я просто понимаю, что по бюджету это не потяну.

Ну и к тому же я и так знаю, что я никакой не иностранный агент. И все, кто со мной знаком, знают, что я не получаю никакого иностранного финансирования, не получала его ранее, что на меня не оказывается никакое иностранное влияние и что я даже за границей в совершеннолетнем возрасте не была. Но результат суда все равно предсказуем.

– А почему ты отреагировала на признание тебя иноагентом фразой «Слава России»?

– Мне показалось важным сказать именно это в ответ на попытку государства навязать мне какое-то несуществующее иностранное влияние. Я всегда была патриотом своей страны, я безумно люблю Россию. Именно поэтому я занимаюсь политикой, и мне было важно сделать такой символический ответный жест, который показывает, что в любой ситуации, когда государство направляет против меня какие-то ресурсы, я от этого не перестаю любить свою прекрасную, замечательную страну. 

– Почему, как ты думаешь, тебя записал и в иноагенты? 

– Наверно, это связано с моими политическими амбициями и желанием выдвигаться в Заксобрание на выборах в 2026 году. Минюст признал меня иностранным агентом через несколько месяцев после интервью «Бумаге», где я об этом говорила. Плюс это может быть связано с кампанией Надеждина. Ведь иноагентом объявили и Игоря Артемьева, который работал в федеральном штабе, и тут уж точно за невероятные заслуги и за то, как он провёл эту кампанию. 

– В начале прошлого года ты говорила, что тяжело найти работу со статусом иноагента. Как с этим сейчас дела? 

– Понять, чем я теперь могу зарабатывать на жизнь, было тяжёлой задачкой. Я много раз пыталась устроиться именно туда, куда хотела, – в сфере благотворительности, НКО. Два раза мне прямо сказали на финальной стадии собеседования, что из-за моего статуса меня не могут взять. Я даже публиковала отрывки из этих сообщений.

В этот момент стало понятно, что никакой высокооплачиваемой работы, требующей интеллектуального труда и навыков, которые мне дали политика и общественная деятельность, я себе не найду. Поэтому я выучилась и выбрала профессию, которая предполагает работу руками. Она даже в какой-то степени творческая, но в основном – физическая.

Я зарабатываю небольшие деньги, моя зарплата ниже среднего по Петербургу и, вероятно, ниже средней по регионам. Но мне хватает на жизнь, чтобы обеспечивать себя, покупать еду и закрывать базовые потребности. Поэтому я не жалуюсь. Я знаю, что у других иностранных агентов, которые остаются в России, ситуация гораздо хуже. И Эльвира Вихарева, политик из Москвы, об этом часто пишет. Так что я не в том положении, чтобы жаловаться на свою жизнь

Это обычная работа, которую вы видите каждый день, она связана с продажами. Я бы не хотела называть профессию, чтобы она однажды не появилась в списках запрещённых для иноагентов, но я её очень-очень сильно люблю.

– Чем тебе еще мешает иноагентство?

– Из прикольного – мне заблокировали Пушкинскую карту. Но в основном всё, что связано с заработками. Бытовой дискриминации я на себе не почувствовала. Мне безумно везёт на моё окружение, даже если это что-то, не связанное с политикой: соседи, коллеги и так далее. Хотя я знаю, что многим иноагентам повезло гораздо меньше с окружением и с бытовыми вопросами.

– Как родители относятся к твоей политической деятельности?

– Ну, конечно, переживают, они же родители и прекрасно осознают все риски, с которыми я сталкиваюсь буквально каждый день, и при этом поддерживают меня. У них те же взгляды, и, хотя они никогда прямо мне об этом не говорили, но, возможно, в глубине души они даже мной гордятся. Никакого сопротивления с их стороны я абсолютно точно никогда не испытывала.

 – У тебя был и обыск по надуманной статье о телефонном терроризме, и на тебя нападали, и сажали на сутки за фото Навального. Оставаться в России – твоя принципиальная позиция?

 – Да, у меня есть две причины на это. Номер один: я не хочу уезжать из России. У меня здесь мои близкие, мои родственники. Мне кажется, мне будет намного сложнее заниматься политикой, если я уеду. По опыту моих старших коллег, мне кажется, я быстро потеряю связь с родиной, а мне очень важно заниматься тем, чем я занимаюсь. 

Если я раньше говорила, что, наверное, существуют какие-то события, которые могли бы подтолкнуть меня к отъезду и, вероятно, политическому самоубийству, то сейчас я не представляю, что есть такая возможность – уехать. 

Второй момент – почему я должна? Да, моя страна сейчас захвачена людьми, которые не желают ей добра, не желают добра мне лично, а наоборот, делают мне очень много зла. Но мне не кажется, что я под этим натиском должна сдаваться. Наоборот, мне кажется, это достаточная причина для того, чтобы оставаться здесь.

– При всем этом тебя неоднократно упрекали в работе на Кремль из-за сострадания к российским военным. Почему ты считаешь важным говорить про российских солдат и сочувствовать им?

– У этого решения есть две стороны: эмоциональная и рациональная. С рациональной точки зрения, эти люди, которые рано или поздно вернутся с войны, будут жить в российском обществе, будут его частью. Маргинализировать целую прослойку населения – это очень скользкая дорожка, которая ни к чему хорошему страну не приведет.

Кроме того, у нас довольно часто с 2022 года ведётся разговор о коллективной ответственности, о вине. Он возобновляется раз в полгода в твиттере. Как правило, это всегда про ответственность российского общества перед Украиной. А ответственность будущей российской власти перед своими собственными согражданами, тем не менее, ― сложный морально-этический вопрос.

Потому что люди, которые придут после Путина, если это будет оппозиция, ― это те, кто не одобрял его действия. Должны ли эти люди нести ответственность за принятые Путиным решения, и должны ли сделать так, чтобы этим бывшим военным тоже жилось хорошо? Чтобы им выплачивалась пенсия? А также – чтобы Белгород и Суджу восстановили? Я считаю, что абсолютно да, должны.

Важно начать этот разговор уже сейчас. 

И эмоциональная причина: мне искренне жаль людей, которые попали в такую ситуацию, мне жаль семьи бойцов, которые погибли или пострадали, или которые были на СВО, потому что это, очевидно, очень сильно влияет на дальнейшую жизнь и психику.

– При этом ты одна из немногих в оппозиции ездила на прифронтовые территории – с гуманитарной миссией.

– Это одно из немногих действий, которые я могла совершать в своём статусе для того, чтобы помочь людям, россиянам. И опять же человеческий фактор: очень сложно наблюдать, как руководство страны принимает решения, от которых страдают совершенно невинные люди. Мне хочется сделать максимум, чтобы белгородцам, курянам и в том числе жителям Мариуполя и новых территорий облегчить то, что на них свалилось.

– Что обычно просят беженцы? Сложно ли даются гуманитарные сборы?

– Очень сложно, и поэтому проект, с которым мы действовали изначально ― «Сограждане», был закрыт. 

Беженцы просят в зависимости от ситуации. Например, в Мариуполь мы возили продукты, одежду, средства гигиены, лекарства. Так как это была предновогодняя акция, мы ещё некоторым детям привезли подарки.

В Белгороде было немного по-другому, потому что к нам обращались люди, которые давно потеряли дом, и у них были другие запросы.

– А как ты проходила КПП? Были ли с этим сложности, учитывая твою известность? 

– Ну, во-первых, сколько вы знаете иноагентов, которые побывали в Мариуполе? Я – одного, и так получилось, что это я. Поэтому это такой уникальный экспириенс со статусом. И мы готовились к огромному количеству разных негативных сценариев. 

Но, как ни странно, что туда, что обратно, мы спокойно прошли КПП, как и все, кто стоял с нами на границе. Мне кажется, очень много зависит от самого КПП. Больше проверяют тех, кто едет из Мариуполя в Россию и возвращается. Мы ехали на автобусе, и, наверное, общественный транспорт проверяют немного по-другому, но ни с какими фильтрациями мы не сталкивались, хотя это очень распространённая проблема. Возможно, это просто везение, возможно, система сосредоточена на поиске дезертиров. А иноагент, который в рандомную пятницу едет в Мариуполь, ― это было слишком непредсказуемо.

– И вот на фоне помощи мариупольцам тебя вносят в «Миротворец», в дополнение к иноагентству.

– Внесли меня до поездки, и это было очень смешно. Я обожаю этот факт. Максимальная степень абсурда, как и сам список «Миротворца». Одна из причин внесения – что я ездила в детский лагерь в Крым в 2016 году, когда мне было 13-14 лет. 

– Продолжая про помощь людям. Недавно ты открыла приёмную ― сколько заявок уже поступило и о чём они? Может, кому-то уже удалось помочь?

– В момент, когда я привела статистику, а это было через неделю после того, как приёмная была открыта, у меня было 6 заявок. По всем велась и ведётся работа до сих пор. Там проблемы, которые сложно решить одной консультацией. Мы помогли в составлении жалобы и претензии, провели консультацию. Я ищу, что могу делать, чтобы это было безопасно для меня и приносило пользу людям вокруг, и я очень-очень рада, что люди мне доверяют и обращаются. 

– Сколько человек сейчас занимается приёмной?

– Большую часть работы делаю я, но иногда прихожу за консультацией к моему коллеге-юристу. Ещё несколько человек занимаются вычиткой документов и фактчекингом.

– Почему закрылись твои предыдущие проекты – «Маяк» и «Вызов»? 

– «Маяк» – это хороший проект своего времени, который я до сих пор считаю полезным на тот момент. Это политическое движение, которое должно было объединить людей разных политических взглядов. На момент принятия решения о закрытии мобилизация была в самом разгаре. В спецприёмнике на Захарьевской задержанным на митингах раздавали повестки – были основания предполагать, что мобилизация станет также инструментом для репрессий. И, конечно, стало понятно, что Путин не собирается заканчивать СВО, а значит, уже существующие политические статьи не утратят силу в ближайшее время, и давление станет сильнее. У нас было довольно много мужчин, как и в любой политической движухе. И мы поняли, что не готовы брать на себя такие риски, и было вообще непонятно, что будет происходить дальше. Движение «Весна» признали экстремистским, и сейчас ребятам грозят огромные сроки: это всё повлияло на решение о закрытии проекта. Но важно отметить, что я до сих пор со многими ребятами на связи: они перекочевали в другие проекты, волонтёрили в штабе Надеждина, работали сборщиками, волонтёрили в гуманитарке. Поэтому я считаю это важным опытом.

Касательно «Вызова» – это, к сожалению, проект, который не успел открыться. Что «Вызов», что дальше «Сограждане»  ― это такие проекты, которые требовали финансирования, а с этим, как я раньше говорила, проблема. При этом в «Вызов» я верю до сих пор. Я считаю, что это была очень хорошая идея и очень хотелось бы со временем её воплотить. Мне кажется, это было бы очень полезно.

– Спустя два года с убийства Навального ты написала пост в своём телеграм-канале, но на этот раз без его фото. Почему ты считаешь важным продолжать говорить о том, кто убил его, даже после того, как ты получила арест за предыдущий подобный пост с его фото?

– Потому что это большая трагедия для российского общества. И для меня лично это имеет большое значение. Навальный – это тот человек, который ещё в 2017 году показал мне и миллионам людей по всей стране, что может быть по-другому, что можно заниматься политикой по-другому, что можно жить по-другому, и человек, который сделал всё абсолютно возможное в России. Конечно, это важно хотя бы раз в год, в годовщину убийства, вспоминать о том, кто это сделал.

– Не боишься, что тебе прилетит за него?

– Мне за любые посты может время от времени прилетать. В целом, это время от времени так и происходит. Поэтому это издержки.

– В начале войны ты говорила: «Светлое будущее, конечно, обязательно настанет. Я не хочу впадать в пессимизм и говорить, что выхода нет. Есть огромное количество раскладов, при которых нам светлое будущее гарантировано. Я считаю, что гарантировано в любом случае. Вопрос во времени. Есть очень много факторов, которые на это повлияли и из-за которых мы оказались в той жопе, в которой оказались. Но я думаю, что выход из этой жопы должен быть. Какой и какой ценой – вопрос».

Сейчас ты также считаешь, что у России есть большое количество раскладов, при которых россиянам гарантировано светлое будущее? Каким ты видишь выход из этой «жопы»?

– Я до сих пор безусловно так считаю и сохраняю оптимизм. И мне кажется, что его стало больше. Все расклады ведут нас к прекрасной России будущего. Я не верю, что в России всегда будет диктатура. Как она уйдет? Это очень хороший вопрос, на который пытается найти ответ вся оппозиция последние 10-15 лет. К сожалению, успеха в поисках у нас пока нет. Но важно продолжать работать, потому что на этих маленьких действиях строится фундамент для того самого момента, когда всё наконец перевернётся.